14 апреля в московской галерее FUTURO откроется персональный проект Дани Пирогова «Свет идет из-под земли». Художник и архитектор, известный по масштабным инсталляциям для дома культуры «ГЭС-2», на этот раз обращается к графике: фанера, из которой он совсем недавно собирал «оживших чудовищ», стала основой для новых сюжетов. Мы поговорили с Даней о поисках света, любви к хаосу и о том, почему его вдохновляют пещеры.
— «Свет идёт из-под земли» — это утверждение или опыт, к которому ты пришел в процессе работы над выставкой? О чём этот проект?
— Скорее, это логическое продолжение моей художественной практики. Раньше я много размышлял о природе хаоса, о стихийной силе земли, о свойствах хтонического и пугающей непрерывности материи. В новой выставке это напряжение сохраняется — между белым пространством галереи и инородными черными структурами. Но если в других проектах мои герои были агрессивными и динамичными, здесь они этой динамики лишаются. Темнота превращается в маршрут, по которому зритель идет к необъяснимому, к едва пробивающемуся свету. И важно, что этот свет не имеет внешнего источника — он возникает как след погружения в саму материю.
— Скорее, это логическое продолжение моей художественной практики. Раньше я много размышлял о природе хаоса, о стихийной силе земли, о свойствах хтонического и пугающей непрерывности материи. В новой выставке это напряжение сохраняется — между белым пространством галереи и инородными черными структурами. Но если в других проектах мои герои были агрессивными и динамичными, здесь они этой динамики лишаются. Темнота превращается в маршрут, по которому зритель идет к необъяснимому, к едва пробивающемуся свету. И важно, что этот свет не имеет внешнего источника — он возникает как след погружения в саму материю.
— Ты упомянул про героев своих работ. А кто они?
— Я бы сказал, что это досимволические образы — те, что еще не успели принять окончательную форму. Например, в серии «Землеродные» появляются инаковые, нечеловеческие существа, которые словно возникают из толщи земли. А в «Откровениях» я процарапываю краску, пробиваю материал, и оттуда проступает образ птицы — к нему я возвращаюсь уже давно. Мне важно не цитировать конкретные мифы, а ухватить что-то архетипическое, первородное. Все эти фигуры, выстроенные в ряд на досках, ведут зрителя к пещере-оболочке. Они полуабстрактны, неопределенны и не навязывают единственного толкования.
*одна из серий нового проекта в Futuro
— Для проекта ты меняешь местами зоны показа и прохода галереи. Как пришла в голову эта идея?
— Думаю, здесь сказался мой архитектурный опыт: он постоянно напоминает мне, что деление на «проход» и «подиум» — это всего лишь договоренность между людьми, а не закон природы. Но у этого приема есть и прямая связь с идеей проекта. Я конструирую объемную пещеру, а пещера — это само по себе изъятое, инверсионное пространство. И мне показалось логичным ответить на это зеркально: пустые проходы заполнить материей, сделать их активными. Я вообще в работах часто играю с парами «внутреннее/внешнее» и «пустое/плотное».
— В центре маршрута — пещера из кальки, внутри которой спрятан вид изнутри реальной пещеры. Откуда взялся этот интерес к подземельям?
— Он возник в 2023 году, во время резиденции от галереи FUTURO в Нижнем Новгороде. Подземные ходы, заброшенные каменоломни, пещеры — это места, которые всегда порождали в воображении царства подземных народцев и фантастических существ. Это инаковая территория: естественная с точки зрения природы, но максимально неестественная для нашего восприятия — и оттого необъяснимо притягательная. В воронках и огромных дырах в земле я вижу элемент сакрального ужаса: материя поглощает саму себя, многотонная толща поверхности в момент становится пустотой. Нас когда-то расколдовали, миф убили, тайну десакрализировали, но, погружаясь в толщу материи, мы всё равно продолжаем грезить. А встречаем лишь слои геологических пород. Вид из пещеры в видеоработе наполнен этим ожиданием — и только им. Кстати, если вы заметили, я много говорю об этих местах, но как художник делаю там крайне мало. Скорее исследую, фотографирую, фиксирую, провожу временные практики, делаю ссылки в проектах. Мне кажется правильным выстраивать с этими пространствами хрупкий диалог — без агрессивного вмешательства.
— Я бы сказал, что это досимволические образы — те, что еще не успели принять окончательную форму. Например, в серии «Землеродные» появляются инаковые, нечеловеческие существа, которые словно возникают из толщи земли. А в «Откровениях» я процарапываю краску, пробиваю материал, и оттуда проступает образ птицы — к нему я возвращаюсь уже давно. Мне важно не цитировать конкретные мифы, а ухватить что-то архетипическое, первородное. Все эти фигуры, выстроенные в ряд на досках, ведут зрителя к пещере-оболочке. Они полуабстрактны, неопределенны и не навязывают единственного толкования.
*одна из серий нового проекта в Futuro
— Для проекта ты меняешь местами зоны показа и прохода галереи. Как пришла в голову эта идея?
— Думаю, здесь сказался мой архитектурный опыт: он постоянно напоминает мне, что деление на «проход» и «подиум» — это всего лишь договоренность между людьми, а не закон природы. Но у этого приема есть и прямая связь с идеей проекта. Я конструирую объемную пещеру, а пещера — это само по себе изъятое, инверсионное пространство. И мне показалось логичным ответить на это зеркально: пустые проходы заполнить материей, сделать их активными. Я вообще в работах часто играю с парами «внутреннее/внешнее» и «пустое/плотное».
— В центре маршрута — пещера из кальки, внутри которой спрятан вид изнутри реальной пещеры. Откуда взялся этот интерес к подземельям?
— Он возник в 2023 году, во время резиденции от галереи FUTURO в Нижнем Новгороде. Подземные ходы, заброшенные каменоломни, пещеры — это места, которые всегда порождали в воображении царства подземных народцев и фантастических существ. Это инаковая территория: естественная с точки зрения природы, но максимально неестественная для нашего восприятия — и оттого необъяснимо притягательная. В воронках и огромных дырах в земле я вижу элемент сакрального ужаса: материя поглощает саму себя, многотонная толща поверхности в момент становится пустотой. Нас когда-то расколдовали, миф убили, тайну десакрализировали, но, погружаясь в толщу материи, мы всё равно продолжаем грезить. А встречаем лишь слои геологических пород. Вид из пещеры в видеоработе наполнен этим ожиданием — и только им. Кстати, если вы заметили, я много говорю об этих местах, но как художник делаю там крайне мало. Скорее исследую, фотографирую, фиксирую, провожу временные практики, делаю ссылки в проектах. Мне кажется правильным выстраивать с этими пространствами хрупкий диалог — без агрессивного вмешательства.
— Ты давно работаешь с фанерой, но в этом проекте используешь её как плоскость, процарапывая изображение. Это жест разрушения или, наоборот, проявления формы?
— Одно является следствием другого: проявление формы здесь идет через разрушение верхнего слоя. Черную краску я использую как жест покрытия, даже укрытия материала. А процарапывая, я показываю его нутро, «освобождаю» от цвета, от аккуратной зашлифованной поверхности. Все мои работы так или иначе строятся на отношениях укрытого и проявленного.
— Как появилась идея сделать акцент на свете? И есть ли тут личная символика?
— У меня вообще дистанция с собственным искусством крайне мала, поэтому, конечно, здесь есть пересечения с личным поиском. Мне близка мысль, что подлинная опора, ясность и умение видеть свет возникают только после прохождения через неизвестность и внутреннюю темноту. В одной книге про опыт пребывания в пещерах была фраза: «Чтобы по-настоящему найтись, нужно потерять все ориентиры». В проекте свет именно такой: он едва проявляется, возникает точечно как результат прохождения через темноту и не имеет внешнего источника. Я стараюсь быть последовательным: от подземного хаоса и движения сквозь темноту я постепенно перехожу к промежуточным формам — к тому, во что этот хаос мог бы собираться. В новой выставке напряжение между порядком галереи и хаотичными структурами сохраняется, но герои теряют динамику, а темнота становится маршрутом на пути к едва пробивающемуся свету.
— С каким ощущением тебе важно, чтобы зритель вышел с выставки?
— Я никогда не пытаюсь предугадать реакцию зрителя — мне кажется это и невозможным, и ненужным. В своем творчестве я точно не даю готовых ответов, и опыт каждого человека мне любопытен своей непредсказуемостью. Искусство для меня — способ исследования неизвестного и необъяснимого. Поэтому между работой и ее интерпретацией всегда должен оставаться зазор — пространство для зарождения самых разных смыслов и чувств.
— Одно является следствием другого: проявление формы здесь идет через разрушение верхнего слоя. Черную краску я использую как жест покрытия, даже укрытия материала. А процарапывая, я показываю его нутро, «освобождаю» от цвета, от аккуратной зашлифованной поверхности. Все мои работы так или иначе строятся на отношениях укрытого и проявленного.
— Как появилась идея сделать акцент на свете? И есть ли тут личная символика?
— У меня вообще дистанция с собственным искусством крайне мала, поэтому, конечно, здесь есть пересечения с личным поиском. Мне близка мысль, что подлинная опора, ясность и умение видеть свет возникают только после прохождения через неизвестность и внутреннюю темноту. В одной книге про опыт пребывания в пещерах была фраза: «Чтобы по-настоящему найтись, нужно потерять все ориентиры». В проекте свет именно такой: он едва проявляется, возникает точечно как результат прохождения через темноту и не имеет внешнего источника. Я стараюсь быть последовательным: от подземного хаоса и движения сквозь темноту я постепенно перехожу к промежуточным формам — к тому, во что этот хаос мог бы собираться. В новой выставке напряжение между порядком галереи и хаотичными структурами сохраняется, но герои теряют динамику, а темнота становится маршрутом на пути к едва пробивающемуся свету.
— С каким ощущением тебе важно, чтобы зритель вышел с выставки?
— Я никогда не пытаюсь предугадать реакцию зрителя — мне кажется это и невозможным, и ненужным. В своем творчестве я точно не даю готовых ответов, и опыт каждого человека мне любопытен своей непредсказуемостью. Искусство для меня — способ исследования неизвестного и необъяснимого. Поэтому между работой и ее интерпретацией всегда должен оставаться зазор — пространство для зарождения самых разных смыслов и чувств.
— В 2025 году у тебя было несколько ленд-арт проектов — для Экобиеннале и нижегородского отеля BASIC. Что тебе ближе: крупные формы или студийная работа?
— Мне нравится совмещать. Для меня это единая система с внутренними закономерностями, которая работает в балансе. Крупные формы — это про целостное высказывание. А графика и небольшие объекты — нечто более личное, часто они становятся частью более крупного размышления, одной большой серии. И еще важный момент про ленд-арт: он существует во времени. Дерево темнеет, бетон обрастает мхом, в полых оболочках заводятся пауки, залетают птицы. Ленд-арт работы живут сами по себе, без посредников. Их встречает зритель, который, возможно, вообще не собирался сегодня видеть искусство.
— Мне нравится совмещать. Для меня это единая система с внутренними закономерностями, которая работает в балансе. Крупные формы — это про целостное высказывание. А графика и небольшие объекты — нечто более личное, часто они становятся частью более крупного размышления, одной большой серии. И еще важный момент про ленд-арт: он существует во времени. Дерево темнеет, бетон обрастает мхом, в полых оболочках заводятся пауки, залетают птицы. Ленд-арт работы живут сами по себе, без посредников. Их встречает зритель, который, возможно, вообще не собирался сегодня видеть искусство.
